Василий Теркин после войны
вернуться

Юрасов Владимир Иванович
Шрифт:

В ВАГОНЕ

Кто на полках, кто в проходе, Кто в уборной, а кто вроде Навесу в волнах махры — Вешают же топоры. Дети, бабы, полушубки, Сундуки, узлы, мешки, Храп и вонь вторые сутки… От вагонной от тоски Подрались бы мужики, Если б не было в народе, Если б не было в проходе На полу, как на панели, Парня в старенькой шинели. Жить в вагоне можно сутки, Можно больше, но порой Невтерпеж, когда б не шутки Парня в шапке фронтовой. Не прожить, как без махорки, От стоянки до другой Без хорошей поговорки Или присказки какой, Без тебя, Василий Тёркин, Наш товарищ и герой! А всего иного пуще Не прожить наверняка — Без чего? — Без правды сущей, Правды прямо в душу бьющей, Да была б она погуще, Как бы ни была горька. — В тесноте, да не в обиде — Равноправия пример… Не услышит, не увидит Никакой милицьонер! — Каждый ездит в третьем классе, Не для каждого купе, Третий класс, он ближе к массе, Первый класс — к ВКП(б). — Поездов таких нет в мире, Как у нас в СССР: Бег с препятствием к сортирам Для веселья пассажирам — Чем не спорт вам, например! На полу сидит сутулясь, Ноги где-то под скамьей… Тетка в страхе оглянулась, Шепчет: — Парень будто свой? — Вы, мамаша, не глядите — Это место не продам, Получил, как победитель, Только Сталину отдам. — Свой ли? — вновь переглянулись Пассажиры меж собой, — Свой, конечно, — улыбнулись, — Парень тот! Видать, что свой… Балагуру смотрят в рот, Слово ловят жадно, Правду режет, обормот, Весело и складно. За вагонною стеной Дождик непогодит, Хорошо, как есть такой Парень на проходе. И несмело у него Просят: ну-ка на ночь Расскажи еще чего, Василий Иваныч… — Нет, ребята, спать пора, Начинай стелиться, Может вдруг мне до утра Что-нибудь приснится? Будто я в купе с женой, На столе мадера, Будто нету надо мной Милиционера… Будто по Москве брожу, Наряжен по моде, В Кремль с ребятами хожу На прогулку вроде… Доброй ночи, третий класс. Спит, наверно, первый, Правда, классов нет у нас, Но зато есть стервы. Спите крепко, земляки. Если нет подушек, Подложите кулаки Крепкие под уши. Отсыпайся, третий класс, Отсыпайся вволю, Будет станция у нас — Поменяться ролью. Спите крепко, земляки, Берегите нервы, Пригодятся кулаки Разгонять класс первый. «Баю-баюшки», — поет Мать на верхней полке. Помолившись за народ, Спать ложится Тёркин. И шинельку подтянул, Укрывая спину, Чью-то тещу помянул, Печку и перину. От уборной след сырой, Аромат знакомый, На полу сыром герой Спит себе, как дома. И не видно, чтобы он Удручен был этим, Чтобы сон ему не в сон, Что-нибудь на свете. Спит, хоть голоден, хоть сыт, С земляками в куче, Слать за вечный недосып, Спать в запас приучен.

ПРО ГАРМОНЬ

Скучно-скучно у крылечка, Зевота карёжит рты, — Хоть бы, Тёркин, ты словечко Подпустил от зевоты. Не меняя скучной позы, Отвечает Тёркин мой: — Ну, и жизнь: во всем колхозе Нет гармошки ни одной. Далеко над темным лесом Первых звезд мерцает свет, Никакого интереса Жить в колхозе парням нет. — Стало быть, шабаш, ребята… — От тоски подохнешь здесь… Только кто-то вдруг из хаты Говорит: — Гармонь-то есть… Слышат парни: голос кроткий, Видят: бледное лицо, Видят: что-то Марья-тётка Подает им на крыльцо. Подает в футляре Марья Им трехрядную гармонь, Но молчат смущенно парни, Будто кто сказал: не тронь. Знали парни, что гармошку Тётка годы берегла, Берегла и всё Тимошку, Всё сынка с войны ждала. Знали, плачет сиротина По ночам над ней в избе, Гладит ласково, как сына, Горько жалуясь судьбе. Хорошо играл когда-то На гармони Тимофей… — Ничего, бери, ребята, Ведь гармонь не виновата, Что ж ей ждать… Бери, Бог с ней. И с неловкою улыбкой Тёркин взял гармонь из рук, Словно тётку он ошибкой, Нехотя, обидел вдруг. Сел, ссутулился немножко, Будто кто вздохнул в мехах, И вдруг стала та гармошка Оживать в его руках. Позабытый деревенский Вдруг завел, глаза закрыв, Стороны родной смоленской Грустный памятный мотив. И от той гармошки старой, Что осталася одна, Как-то вдруг теплее стало На крылечке у окна. И от хат — уже стемнело — Шел народ, как на огонь. И кому какое дело — Кто играет, чья гармонь! А гармонь зовет куда-то, Далеко легко ведет, Ах, какой вы все, ребята, Ах, какие ж вы, девчата, Молодой еще народ! Я не то еще сказал бы, Про себя поберегу, Я не так еще сыграл бы — Жаль, что лучше не могу. Разговаривают пальцы — Надо помощь скорую. — Знаешь, брось ты эти вальсы, Дай-ка ту, которую… Тёркин сдвинулся немножко, Оглянулся молодцом, И как-будто ту гармошку Повернул другим концом. И забыто — не забыто, Чья гармонь, где сын, где мать, Где и кто лежит убитый, И кому еще лежать. И кому еще живому По земле траву топтать, И кого во век до дому Не дождется чья-то мать… Плясуны, за парой пара, С места кинулися вдруг. Засмеялись девки парням, Завертелся тесный круг. — Веселей нажмите, дамы! — На носки не наступать! И бежит шофер тот самый, Опасаясь опоздать. Растолкал, что с танца сбились, Замешался тесный круг, Крикнул так, что раступились: — Дайте мне, а то помру! И пошел, пошел работать, Наступая и грозя, Да как выдумает что-то, Что и высказать нельзя. Удивленные девчонки Прижимаются к избе. Прибаутки, поговорки Сыпет под ноги себе. Подает за штукой штуку: — Эх, жаль, что нету стуку, Эх, друг, Кабы стук, Кабы вдруг Мощеный круг! Кабы тапочки отбросить, Подковаться на каблук, Припечатать так, чтоб сразу Каблуку тому каюк! А гармонь ведет куда-то. Далеко, легко зовет, Нет, какой же вы, ребята, Удивительный народ. Хоть бы что ребятам этим, Позабыт колхоз и стон, Позабыто всё на свете — Хоть бы что — гудит гармонь. Я не то еще сказал бы, — Про себя поберегу, Я не так еще сыграл бы, — Жаль, что лучше не могу. Я забылся на минутку, Заигрался на ходу, А теперь другую шутку Про иное заведу. — Эх, играй, играй, гармошка, Чтоб на зависть соловью, Я колхозные частушки Под гармошку вам спою. Если б не было жены, Не было бы тещи: Если б не было колхоза, Не ходил бы тощим. Если б не было земли, Не было бы неба, Госпоставки отвезли И сидим без хлеба. Если б не было тюрьмы, Если б не милиция, Разговаривали б мы С радостными лицами. Скоро, скоро Троица, Наш колхоз накроется… Лопухом и лебедой — Передохнем все весной. Наш шофер за кучера — Замучило горючее: Запряг пару лошадей — Погоняй, брат, поскорей. Выйду в поле, в огород, Помолюся за народ, Чтоб цвели, росли картошки, Чтоб не вытянули ножки Не грусти, моя гармошка, Разливайся соловьем, Не останется картошки — Госпоставки отдаем. Разгулялся ветер в поле И зовет с собой, зовет, От колхозной нашей доли Я сорвуся на завод. На заводе Машу встречу, Мне расскажет обо всем, И однажды в теплый вечер Мы с завода удерем. Где-то есть в лесу полянка, Себе выроем землянку, Перетерпим, перетрем И счастливо заживем. Воевали, воевали, А теперь заплакали, То свободу обещали, А теперь заакали. Говорят, опять война — Мое сердце радо: Сталина сожрет она — Так ему и надо. Эх, калина-калина, Нам не надо Сталина, Нам не надо ВКП, Жить хотим мы по себе. Песня спета до конца, Милые приятели, Вспомните «вождя-отца» И пошлите к матери.
***
— Ну, и Тёркин, ну, и малый, И в кого ты удался, Только мать, наверно, знала… — Я от тетки родился. — Тёркин-теткин, ёлки-палки, Сыпь еще на зло врагу! — Не могу. Таланта жалко. На потом поберегу. Песни разные на выбор, Часть оставлю про запас. — И на том тебе спасибо. — На здоровье. В добрый час.

КОЛХОЗНЫЙ СТОРОЖ

Ходит сторож, носит грозно Дулом книзу ружьецо. Ночью на земле колхозной Сторож — главное лицо. Осторожно, однотонно У столба отбил часы, Ночь давно. Армяк суконный Тяжелеет от росы. И по звездам знает сторож, — По приметам, как всегда, Тень двойная станет скоро Проходить туда-сюда. Молодым — любовь да счастье, Хороша соседа дочь! Провожает Тёркин Настю, Провожаются всю ночь. Проведет он до порога: — Ну, прощай, стучись домой… — Нет, и я тебя немного Провожу, хороший мой… И доводит до окошка: — Ну, прощай, хороший мой… — Дай и я тебя немножко Провожу теперь домой… Дело близится к рассвету, Ночь свежеет — не беда, — Дай и я тебя за это… — Дай и я тебя тогда… Под мостом курлычет речка, Днем неслышная совсем. На остывшее крылечко Отдохнуть старик присел: — Что мне шляться влево-вправо? Что я буду сторожить? От кого? И кто дал право Не давать народу жить? Чудаки! Голодным детям Мать картошки накрадет… Это ли зовут на свете Воровством? — Свое берет. Вор один — в Кремле удавом Озирается кругом, Воровство назвал он правом, Справедливость — воровством. Сторожить меня поставил, Самому чтоб больше взять — Займов, взносов да поставок, — А народу голодать. В небе звезды, словно свечки, Тихо светят. Тишина. На остывшем на крылечке Деда тень едва видна. Свесил голову, как птица, Ружьецо у ног, как кол. — Что-то, дед, и мне не спится, — Тёркин к деду подошел. — Ну, садись. А мне привычно. Тем и должность хороша: Ночью обо всем отлично Можно думать не спеша. О земле, забытом Боге, О скитаниях людей, О своей, твоей дороге, О судьбе твоей, моей. Позабыт порядок древний, Жизнь, конечно… Да не та… Правят нынче на деревне Суета да маята… Посох вырезать бы крепкий, Сто рублей в пиджак зашить, И пойти, как наши предки, По Руси, покуда жив. По окольным по дорогам Обойти Россию всю, За народ просить у Бога На молитве где в лесу. Горе всякое сносили — Завещал терпеть Иисус… Не один же я в России Верен Богу остаюсь. Где-нибудь тропой ночною Старец с посохом бредет. Мы вот здесь сидим с тобою, Говорим, а он идет. А дорог на свете много, Пролегли и впрямь и вкось, Ходят люди по дорогам, Жаль одно, что ходят врозь. В небе вспыхнула зарница. — По весне слыхал о том, Как пошел через границу Человек один пешком. И идет, поди, далече, Без куска, один, как перст, На войне был искалечен, А обижен властью здесь. По лесам идет, по тропам, По долинам древних рек, Пробирается в Европу, Как из плена, человек. Он идет тропой глухою, Смерть повсюду стережет. Мы вот здесь сидим с тобою, Говорим, а он идет. Мало всякое начало — К большаку ведет тропа… Говорят еще — с канала Пробирается Степан. Он идет, жилье минуя, — Для чего ему канал? Потерял семью родную, Дом и двор свой потерял. Придавив тоску зубами, Знает, с кем свести расчет, Днями спит, идет ночами… Мы сидим, а он идет… В небе звезды поредели, Поседело всё вокруг, Где-то первые пропели Петухи спросонья вдруг. — Скоро день. Уже недолго Будет день и на Руси. Ночь еще крадется волком, Только свет не погасить! И до отчего порога, До родимого села, До восхода та дорога Через муку пролегла. Что поделаешь — иному И еще кружнее путь, И идет иной до дому То ли степью незнакомой, То ль горами где-нибудь. Дед встает. Светло и строго Утомленное лицо. Где-то рядом за дорогой Тихо звякнуло кольцо. И невольно вздрогнул Тёркин: В самом деле — кто идет? Тихо-тихо. Только зорьке Где-то вновь петух поет. Ветерок с полей повеял И донес, донес, донес Звук тальянки: плакал, млея, Затихал и снова рос. И брела гармонь куда-то, Только слышалось едва: «В саду мята Не примята, Да не скошена Трава…»

НОЧЬЮ В ПОЛЕВОЙ БРИГАДЕ

— Дельный, что и говорить, Был тот предок самый, Что придумал суп варить Да еще с грибами. Суп во-первых, во-вторых Гречневую кашу. Нет, тот предок был старик, Видно, русским, нашим. По полям пополз туман, И в ночной прохладе Полевой колхозный стан Спать ложиться ладил. Привалясь на тяжкий сноп, Не щадя махорки, Чтоб комар не жалил лоб, — Вел беседу Тёркин: — Вам, ребята, с серединки Начинать, а я скажу: Я не первые ботинки В этой жизни без починки Износил и всё хожу. Подавай скорей заявки, Всё равно от мошкары Не уснуть… Возьмем козявки Или эти комары. Это ведь хитрее пули: Не дают, хоть лопни, спать, Жалят, чтоб не отдохнули, Чтоб уборки срок сорвать. Расчесал, а утром — ранки, А к обеду — разнесло! Не иначе, братцы, янки Это выдумали зло. Комара еще пристукнешь, Иль залезешь под снопы. Ну, а дома? — В хату вступишь, А со всех сторон клопы! Мухи жалят днем, нет спасу, Тараканы, блохи, вошь! Ведь в Америке заразы Этой столько не найдешь. Это как понять? Смотрите, То не муха, то не клоп, Это агент Уолл-Стрита Загоняет, братцы, в гроб! Не читали в «Правде» разве, Что в Америке пятьсот Фабрик выстроили разных И еще гигант-завод? Сто по выделке мушиной, Сто по выделке блошиной, Триста делают клопов, Тараканов, комаров, А завод еще скорей Заготавливает вшей. И всё выделки машинной, Заграничной, на все сто! Если «Правда», то чин-чином Разузнали как и что. Хохот катится по стану: — Ну, и Тёркин! — Врёт, как ест! — Я причем здесь? Врать не стану: «Правда» пишет — вот те крест. — Там напишут, только слушай… — Вот бумага не трава — Для махорки нету лучшей… — Ай да Тёркин! Оторвал! Хорошо в степи, не тесно, Все свои, на всё наплюй. — А кому из вас известно, Что такое сабантуй? — Сабантуй — какой-то праздник? Или что там — сабантуй? — Сабантуй бывает разный, А не знаешь — не толкуй. Вот когда берут корову, Лошадь, землю и когда Начинаешь в хлеб полову Досыпать, то не беда: Жив остался — не бунтуй, Это малый сабантуй. Привыкай, забудь о грусти, Раз колхозник — в ус не дуй, Хуже, брат, когда припустит Укрупненный сабантуй. Тот проймет тебя поглубже, — Укрупнен, но не бунтуй, Потому, пойми, голубчик, Это средний сабантуй. Сабантуй — тебе наука, Привыкай, терпи, лютуй, Но совсем иная штука Это — главный сабантуй. Тёркин смолкнул на минутку, Чтоб прочистить мундштучок, Словно исподволь кому-то Подмигнул: держись, браток… — Раз проснешься ты во мраке, Глянул — в пот тебя и дрожь: Вышки, проволка, бараки — Лагерь! — Ну, брат, это врешь… — Ас чего мне врать? Мне враки Не к лицу, и не толкуй… Лагерь, проволка, бараки, А порядок, как в полку! День — с «подъема» по команде, Строем к завтраку, потом Строем в поле по-бригадно, И в работе и во всём. Если что не так ты сделал, Отлучился или воз Завернул к куме за делом — Сразу суд и в штраф-колхоз. Если ты женат и надо Срочно жинку повидать, То и тут нужна команда, А команду долго ждать. Сабантуй тот главный, словом, Весь в команде — сверху вниз, Он другим зовется словом, Иностранным: коммунизм. Повторить согласен снова: Что не знаешь — не толкуй, Сабантуй — одно лишь слово — Сабантуй, но сабантуй Может так тебя ударить — Срежет начисто башку. Вот у нас один был парень… Дайте, что ли, табачку… Ночь глуха, костер дымится, Приумолкли у костра. — Что ж, братва, давай стелиться… — Хватит страхов, спать пора… И к снопу припав лицом, На пригретом взгорке, Не горюя ни о чём, Лег Василий Тёркин. И приник к земле родной, Одолен истомой, И лежит он, мой герой, Спит себе, как дома. Спит, забыв о трудном лете, Сон, забота, не бунтуй, Может завтра на рассвете Будет новый сабантуй. Зги не видно. Ночь вокруг. Кто не спит — взгрустнется, Только вспомнит что-то вдруг, Вспомнит — усмехнется. Ничего, что сон пропал, Случай дал отраду: — Хорошо, что он попал, Тёркин, к нам в бригаду!

ТЁРКИН НА СТРОИТЕЛЬСТВЕ КАНАЛА ВОЛГА-ДОН

Казака донского хата Переделана в барак, Со строительства ребята Разместились кое-как. Понагнали из колхозов, С разных мест и областей… За лопатой от морозов Промерзают до костей. Чья здесь печка, чья здесь хата? — На дрова распилен хлев, Кто назябся — дело свято — Тому надо обогрев. Где казак — хозяин хаты? Кто же нынче разберет. Грейся, радуйся, ребята, Сборный, смешанный народ! Нары, грязная солома, Задремалось, так ложись, Жизнь советская знакома: Жизни нет, но всё же жизнь. Тот сидит, разувши ногу, Приподняв, глядит на свет, Всю прощупывает строго, — Отморозил или нет? Телогрейку сняв без страху, Высоко задрав рубаху, Прямо в печку хочет влезть.. — Не один ты, братец, здесь. — Отслонитесь, хлопцы… — Стой-ка! — Вот те сталинская стройка! — Будто фронт войны какой… Воевал, а нынче строй… — Власть народом не скупится. — Всё же с фронтом не сравниться.. — Тот порядочек, ребятки… — А ты думал. Вот чудак!.. — Лучше нет — чайку в достатке, Хмель, он греет, да не так… — Это чья же установка Греться чаем? Вот и врешь… — Дело знаешь, в обстановке… — А еще кулеш хорош… Опрокинутый истомой, Тёркин дремлет на спине, От беседы в стороне. Дело ясное — не дома, И не то, чтоб на войне. — Пацанам и то известно: Раз советский человек, Значит строй! Отсюда — тесно, Человеку нету места: Стройка — всё: жена, невеста, Дом родной на весь твой век. А кого ты там оставил: Мать, жену, семью, детей — Это знает, братцы, Сталин, — Стройки строй, а жить не смей. — Что с того, что жить ты хочешь, Что с того, что — человек? — Власть, она сильна… — Не очень! — Не хватает силы рек… — Помню — полк наш инженерный Днепрострой рвал в сорок первом… — Так всю жизнь: то строй, то рой, Потом рви и снова строй. Разговоры. Дым махорки. Рассужденья. Мысли вслух. — Где-то наш Василий Тёркин? — Это слышит Тёркин вдруг. Привстает, шурша соломой, Что там дальше — подстеречь. Никому он не знакомый, А о нем как будто речь. Но сквозь шум и гам веселый, Что кипел вокруг огня, Вдруг он слышит новый голос: — Это кто там про меня? — Про тебя? Без оговорки Тот опять: — Само собой, — Почему? — Так я же Тёркин. — Это слышит Тёркин мой. Что-то странное творится, Непонятное уму. Повернулись тотчас лица Молча к Тёркину. К тому. Люди вроде оробели: — Тёркин — лично? — Я и есть. — В самом деле? — В самом деле. — Хлопцы, хлопцы, Тёркин здесь! — Не хотите ли махорки? — Кто-то тянет свой кисет. И не мой, а тот уж Тёркин Говорит: — Махорки? Нет. Не курю. А мой поближе, Отгибает воротник, Поглядел, а он-то рыжий — Тёркин тот, его двойник. Если б попросту махорки Тёркин выкурил второй, То не встрял бы, может, Тёркин, Промолчал бы мой герой. Не любил людей спесивых, И, обиду затая, Он сказал, вздохнув лениво: — Врешь, приятель, Тёркин я… Смех, волненье. — Новый Тёркин! — Братцы, двое… — Вот беда… — Как дойдет их до пятерки, Разбуди меня тогда. — Нет, брат, шутишь, — отвечает Тёркин тот, поджав губу, — Тёркин — я. — Да кто их знает, — Не написано на лбу. Из кармана гимнастерки Рыжий — книжку: — Что ж я вам… — Точно: Тёркин.,. — Только Тёркин Не Василий, а Иван. Но, уже с насмешкой глядя, Тот ответил моему: — Ты пойми, что рифмы ради Можно сделать и Фому. Тёркин будто бы растерян, Грустно щурится в огонь. — Я бы мог тебя проверить, Будь бы здесь у нас гармонь. Все кругом: — Гармонь найдется! У прораба есть. — Не тронь. — Что не тронь? — Смотри, проснется. — Ничего! Держи гармонь. Только парень взял трехрядку, Сразу видно гармонист. Для началу, для порядку Кинул пальцы сверху вниз. И к мехам припав щекою, Строг и важен, хоть не брит, И про вечер над рекою Завернул, завел навзрыд… Тёркин мой махнул рукою: — Ладно, можешь, — говорит. — Но одно тебя, брат, губит: Рыжесть Тёркину нейдет. — Рыжих девки больше любят, Отвечает Тёркин тот. Тёркин сам уже хохочет, — Сердцем щедрым наделен, — И не так уже хлопочет За себя — что Тёркин он. Чуть обидно, да приятно, Что такой же рядом с ним. Непонятно, да занятно Всем ребятам остальным. Молвит Тёркин: — Сделай милость, Будь ты Тёркин насовсем. И пускай однофамилец Буду я… А тот: — Зачем? — Кто же Тёркин? — Ну, и лихо! Хохот, шум, неразбериха. Вдруг какой-то бригадир Встал и крикнул на задир: — Что вы тут как-будто атом Обнаружили какой! По приказу всем бригадам Будет придан Тёркин свой. Слышно всем? Порядок ясен? И чтоб тихо у меня… Дисциплинка…, но согласен С бригадиром этим я. И замечу мимоходом, К разговору вставлю я: Всем колхозам и заводам Дать по Тёркину в друзья.

Часть вторая. Тёркин-оккупант

ПОЯВЛЕНИЕ ТЁРКИНА

Рано утром вдоль по стежке, Соблюдая свой черед, Котелки забрав и ложки, К кухне шел за взводом взвод. Суп да каша, чай до пота, Не ропщи, солдат, на жизнь, Что с того, что есть охота, Ничего, на то пехота, — Становись! Хорошо в полку, где повар Парень тот, как говорят, Когда повара такого Уважает брат-солдат. Хорошо, когда добавком На двоих и на троих Угощает, как подарком, Парней верных и своих. Чтобы числился недаром По профессии своей, Чтоб еда была с наваром, Да была бы с пылу, с жару Подобрей и горячей. — Слышь, подкинь еще одну, Ложечку, другую, Говорят, опять войну Сталин гнет втихую. Подкрепи, пока есть срок… Покосился повар: — Ничего себе едок, Ваш сержант-то новый! Ложку лишнюю кладет, Молвит не сердито: — Вам бы, знаете, во флот С вашим аппетитом. Тот: — Спасибо. Я как раз Не бывал во флоте, Мне бы лучше вроде вас, Поваром в пехоте. Мне б готовить кашу так, Заправляя жирно, Чтоб в котле стоял черпак По команде «смирно». И, усевшись под стеной, Кашу ест, сутулясь. «Свой?» — бойцы между собой, «Свой!» — переглянулись. Подзаправился, встает, Поправляет ремень, На часы глядит, на взвод, Проверяя время. Гимнастерочка, штаны, И почти что новые, С точки зренья старшины, Сапоги керзовые. И ребятам остальным, Что еще возились, Захотелось вместе с ним — Все заторопились. Не затем, что он стоял Выше в смысле чина, А затем, что жизни дал За едой мужчина. Любит русский человек Праздник силы всякий, Потому и хлеще всех Он в еде и драке. Взвод на двор выводит он, Все бойцы в восторге: Шепчут сзади: — Ну, силен! — Всё равно, что Тёркин! — Это кто там про меня? Подавясь махоркой, Взвод присел: — Как про тебя? — Я — Василий Тёркин. Окружил сержанта взвод — Не бойцы, а рыбы, Смотрит стриженый народ: Кто к ним ночью прибыл. — Тёркин — лично? — Я и есть. Люди оробели. — Как же Тёркин и вдруг здесь? — Тёркин — в самом деле? Но признала вдруг братва, Угадала с виду: — Точно! — Тёркин! — Вот лафа! — Он не даст в обиду… Тут команду подает Им сержант: — Отставить! — Становись! Но видит взвод: Парня радость давит.
***
Хорошо, друзья, приятно, Сделав дело, поутру В батальон идти обратно Из столовой по двору. По двору шагать казармы, Думать — мало ли о чём, Взвод свой чувствовать по-парный, Между прочим, за плечом. Доложить потом по форме Командиру не спеша, Хоть солдата плохо кормят, Зато бравая душа. Кормят плохо-маловато, То, что каша — не беда, Хороши зато ребята, Уважают, как всегда. А солдатам помоложе, Что впервой с тобой идут, Им теперь всего дороже — Знать одно, что Тёркин тут. Остальным — когда придется Не мечтают об ином: Не последним самым хлопцем Показать себя при нем. Свет пройти, нигде не сыщешь Среди взрослых и ребят Дружбы той святей и чище, Что бывает меж солдат.

ПРО ПИСЬМО

Получил письмо солдат, И совсем солдат не рад: От начала и до точки — Перечеркнутые строчки, Цел поклон, привет и дата, А по почерку — от брата. Говорит солдат: — Досадно. Отписал домой привет. Ждал два месяца. Ну, ладно. Нет, так на тебе — ответ! Для солдата нету кроме Утешенья, как махра, Примостился на соломе, Перетертой, как костра, Закурил, взглянул вокруг: Спят бойцы, кому досуг. А неспящие у койки У сержантовой торчат: Смех столбом… Опять, знать, Тёркин, Что-то выдумал сержант. Но глядит с тоской солдат, Ничему солдат не рад, И, вздохнув, горюет вслух: — Без письма-то, как без руки! Без письма и у махорки Вкус уже не тот. Слаба. Вот судьба, товарищ Тёркин… Тёркин: — Что там за судьба! Так случиться может с каждым, Цензор — там, а мы под ним. Вот со мной какой однажды Случай был, с письмом одним! Получаю раз из дома — Из деревни друг прислал: О колхозе и знакомых Всё, как было, отписал. И не то, чтоб одной строчки Цензор вычеркнул бы там, Даже черточки и точки Сам расставил по местам. Замполиту же посланье Так понравилося вдруг — Приказал мне на собранье Прочитать солдатам вслух. А писал в письме мне Паша: «Жизнь зажиточная наша, Дружно трудится колхоз — Урожай едва весь свез. Все одеты и обуты, Чаша полная всему. Я оделся — фу-ты, ну-ты, — Переплюнул и Фому! А едим, что даже Зинке Стало нравиться… А мать Так поправилась, что к Димке Хочет в гости уезжать!» Только тот Фома был нищим — Век в тряпье ходил одном, Дядя Димка на кладбище Был свезен давным-давно. Что ж касается про Зинку — Так в колхозе звали свинку. Дальше было: «Ты смотри там, Будь готов, как сын страны, Разгромить из Уолл-Стрита Поджигателей войны. А за то, что малой кровью Мы их тоже будем гнать, Руку правую готов я Про заклад мою отдать!» Но начальство ведь не знало, Что приятелю моему Под Берлином оторвало Руку правую ему! Вот оно какое дело, Мой товарищ и сосед: Пишет брат твой неумело, Потому такой ответ. Потерять письмо обидно, Не твоя на то вина, Падать духом — вот что стыдно, Здесь смекал очка нужна. Ничего на атом свете Не приходит к нам само, Мы с тобой за всё в ответе. То-то, брат! А ты — письмо.

ПРО ОТПУСК

— Был герой я — это точно, Но и я войне не рад: Вроде службы той бессрочной — Изнывай и жди за кочкой Скоро ль мина влепит в зад! Обморозишь руки, ноги, В снег зароешься лицом, В ожидании подмоги Землю греешь животом. Про войну скорей расскажешь, О солдатской о тоске, Как недели кукиш кажет В животе кишка кишке. Посыпает дождик редкий, Кашель злой терзает грудь, Ни клочка какой газетки Козью ножку завернуть. И ни спички, ни махорки — Всё раскиснет от воды… Так что раз и я — ваш Тёркин Запросился из беды. Надоела мне винтовка, Надоело грязь месить, И, хоть было мне неловко, Отпуск я решил просить. Я явился к командиру: — Разрешите доложить: Так и так — хочу квартиру На деревне навестить. Капитан был парень свой, За солдат стоял горой, Покумекал, покумекал — Стало жалко человека. — Вот что, Тёркин, наш герой, Комиссар-то надо мной! Хоть пиши, хоть не пиши — Еще подвиг соверши! «Языка» ли приведешь, Пулемет ли принесешь, Или что еще от немца — Будет некуда нам деться. Знаю — отпуска достоин, Отличался много раз, Знаю сам, что лучший воин Ты в дивизии у нас. — Награжу поездкой в гости Есть на то такой приказ. Комиссаровой я злости Не боюся в этот раз. Я ответил капитану: — Есть, товарищ капитан! Всё в порядке — я достану И трофей немецкий дам. Через день при комиссаре Капитану пулемет Я немецкий сдал и с жаром Рапортую: — Так что вот… Разрешите доложить… И когда могу отбыть? Делать нечего начальству: Пишут — отпуск пару дней, Я ж возьми и бац с нахальством: — Еще стопочку бы мне? Комиссар от злости вышел, Я сто грамм скорее в рот, Капитан ко мне — чуть слышно: — Расскажи про пулемет. — Очень просто: выполз к фрицу, Будто в плен, а сам: — Камрад! Так и так, мол, — объяснился, Немец понял — тоже рад. Пулемет я наш получше Дал ему, а он мне свой: Отпуск фриц теперь получит, Получу и я впервой.