На родине семейства Фюрстенберг-Баркалона теперь всем заправляла праворадикальная военная хунта при поддержке правительства Соединенных Штатов и, разумеется, Римской Католической церкви. Открыто сожалея о явном недостатке социальных свобод, предоставляемых народу хунтой, Америка, однако, не желала вторгаться во внутреннюю политику суверенного государства, да к тому же потенциального союзника в борьбе против тех левоуклонистских стран, в чьи внутренние дела США таки регулярно вмешивались. Штатам не давала покоя мысль, что верные Максу и Тилли роялисты могут подорвать политическую стабильность в регионе. Правительство США выплачивало королю Максу скромное содержание, дабы тот сидел тише воды ниже травы и не раздувал ненужных страстей. Каждый год на Рождество Папа Римский присылал королеве Тилли распятие, подсвечник или еще какую-нибудь безделушку, лично благословленную его святейшеством.

Как-то раз принцесса Ли-Шери попробовала применить папский подсвечник для самоудовлетворения в надежде, что в кульминационный момент ей явится либо Агнец Божий, либо Антихрист, но, по обыкновению, узрела лишь Ральфа Надера. [11]

Цэрэушники опять-таки ошибались, если воображали, что потрясенные их гостеприимством Макс и Тилли Фюрстенберг-Баркалона зальют слезами все свои батистовые платочки с монограммами. В первые десять лет ссылки монаршья чета ни разу не пожаловалась на ветхость жилья, опасаясь, что дом напичкан «жучками». С годами же супруги осмелели (свойственная детству храбрость неизменно возвращается к человеку в зрелом возрасте, как лосось в верховья реки) и выражали свое недовольство сколько душе угодно.

Король подходил к окну (в перерыве трансляции футбольного или бейсбольного матча) и с тревогой вглядывался в наползающие колючие джунгли. «Наверное, мне суждено стать первым монархом в истории, которого задушат ежевичные побеги», – бурчал Макс, и его тефлоновый клапан поддакивал, согласно ворча вместе с ним.

Королева прижимала к груди собачонку.

– Ты знаешь, кто жить здесь до нас? Медфедь Смоки. [12]

Ли-Шери уже поняла, что уговаривать родителей перебраться в другое место – бесполезная затея.

Макс, высокий мужчина с лошадиным лицом и гитлеровскими усиками, тряс головой так долго и сильно, что корона – носи он таковую – давно бы упала с его головы и укатилась в заросли ежевики. «Пересаживайся не пересаживайся, а карты все те же», – говаривал он.

«Переезд? – вопрошала королева Тилли. – У меня три чаепитий на этот неделя. Нет, я забыфать! У меня четыре чаепитий на этот неделя. Ох-ох, макаронный бог!»

Тилли и Макс, затаившиеся в своем фанерном дворце, напоминали удвоенное «р» в испанском песеннике – чтобы с ним совладать, требовалось определенное усилие.

Принцесса жила в мансарде.

Много лет чердак служил ей любимой детской – уютной комнатой, скрытой от посторонних глаз. Принцессе нравился низкий скошенный потолок и отсутствие обоев с фамильными гербами. Еще ребенком она любовалась видом на Пьюджет-Саунд из западного окна мансарды и на Каскадные горы [13] – из восточного. Среди гор особенно выделялась одна – массивная, с остроконечной вершиной, за которую цеплялись облака; в те дни, когда в воздухе не висел мутный туман или морось, она почти заслоняла собой восточное окошко. У горы было название, но Ли-Шери никак не могла его припомнить.

«Кажется, это какое-то индейское слово», – морщила она лоб. «Тонто? [14] » – высказала догадку ее мать.

Теперь окна были закрашены черной краской – за исключением тонкой полоски, сквозь которую принцесса иногда могла разглядеть кусочек луны.

Принцесса жила в мансарде и вниз не спускалась. Не то чтобы была не в состоянии – ей просто не хотелось. Она, конечно, вполне могла бы и окна раскрыть, и краску счистить, но также предпочитала этого не делать. Это была ее идея – забить окна досками и выкрасить их в черный цвет. Чердак освещала одинокая лампочка на сорок ватт – еще одна задумка Ли-Шери. Обставила мансарду принцесса, разумеется, тоже сама. Убранство состояло из единственной койки, ночного горшка и пачки сигарет «Кэмел».

Когда-то Ли-Шери, как все молодые девушки, жила вместе с родителями. На втором этаже, в северном крыле дома, у нее была своя комната, где стояла нормальная кровать, мягкое кресло, письменный стол и комод с зеркалом, бельем и косметикой. Там был проигрыватель, предназначенный для воспроизведения любимого рок-н-ролла, и зеркало, которое воспроизводило приятный во всех отношениях образ самой принцессы. На окнах висели портьеры, пол устилали фамильные ковры, а развешанные на стенах постеры с видами Гавайских островов соседствовали с фотографиями Ральфа Надера.

В сравнении с «огромным внешним миром», по которому томилась душа принцессы, комната иногда казалась тесной и душной, но Ли-Шери по-своему ее любила и каждый вечер, после окончания занятий в колледже и очередной отсрочки заседания какого-то там комитета по каким-то там экологическим вопросам, охотно возвращалась домой.

Даже когда ее вытурили из болельщицкой группы поддержки в университете Дж. Вашингтона – унизительное переживание, из-за которого принцесса бросила колледж, – она продолжала сидеть в своей комнатке с упрямством наутилуса в раковине. В то время она жила вместе с Прекрасным Принцем.