Тогда брат и положил его в больницу, точнее, в психушку — так правильнее, и Твену поставили диагноз: шизофрения второй стадии.

— Твен — ши-и-зи-ик, давайте признаемся в этом, — произнёс он сам себе. За три года болезнь чуть поумерила свой пыл, и ему стало легче. — Теперь можно спокойно жить в нашем премилом обществе и чувствовать себя свободно, потому что у многих людей на Земле есть какое-то психическое расстройство. Просто они не знают об этом или знают, но никому не говорят, чтобы не расстраивать себя или родных. Ха-ха!

Твен стоял у окна и думал, что уже давно не писал картины. Он посмотрел на пальцы со всех сторон и понял, что соскучился по ощущениям, когда кисть становилась продолжением руки; по запаху краски, который проникает в мозг, заставляя нейроны медленно кружиться в вальсе; по учащённому сердцебиению, когда видишь завершённую картину в первый раз, словно только что родившегося ребёнка. Раньше он много писал — любил это занятие с самого детства. Первая настоящая картина, которую он написал, был портрет матери, которую Твен никогда не видел. Он рисовал её, пытаясь воссоздать общую картину, запоминая лица чужих, посторонних людей. Когда портрет был закончен и он увидел лицо матери, то долго плакал о потерянной маме и той любви, которую никогда не почувствует.

— Интересно, где сейчас этот портрет? — задумчиво произнёс он. — Я не видел его лет десять, после того как отдал брату. Надо спросить у Марка, может, он знает.

В этот момент в дверь квартиры позвонили, и он пошёл открывать, не зная, кто стоит по ту сторону. В любом случае кто бы это ни был, это новости, изменения в скучной, устоявшейся жизни.

— Марк, братец, я так давно тебя не видел, заходи. Дай я обниму тебя!

Марк не стал сопротивляться, а, наоборот, потянулся к брату, чтобы обнять в ответ. Они не виделись несколько недель, и заметно было, что Твен скучал. Марк по нему тоже, но он не любил ездить к брату, потому что ему не нравились разговоры о прошлом, которые приводили к слезам Твена. Взгляды на жизнь у них были такие разные, а споры случались настолько горячие, что со стороны казалось, что ещё немного и будет драка. Но всё всегда заканчивалось примирением, смехом и поцелуями со стороны Твена.

— Я до твоего прихода размышлял, что давно не брал в руки краски и кисти. А ещё вспомнил, как в детстве нарисовал портрет мамы.

— Да, именно тогда твой талант художника как раз и проявился. Я помню тот портрет и те эмоции, которые возникли, когда я увидел маму впервые. Она была точно такой, какой была в моём сне. Но я давно не видел этот рисунок. Не знаю, где он может быть, наверное, потерялся…

— Я думаю, он не потерялся. Я думаю, мы его оставили.

— О чём ты говоришь? Где оставили?

— Да ты что, Марк, совсем ничего не помнишь? Я лежал в психушке, в которую ты меня запихнул, и то всё помню.

— Ну, не начинай, Твен, я запихнул тебя туда для твоего же блага. Твои приступы становились с каждым днём всё серьёзнее, ты перестал контролировать себя и свои действия. Я боялся, что ты однажды уйдёшь и больше не вернёшься.

— Да, хорошо. Я понял твои мотивы. Может, ты и прав, но ты не лежал там и не знаешь, как это!

— Да, не знаю. Может, просветишь меня? — начал выходить из себя Марк.

— Не нарывайся! Хоть ты и тренируешь спортсменов, дать тебе в нос я сумею! — крикнул Твен.

— Извини, брат, покипятился. День сегодня не задался с самого утра, — и тут Марк вспомнил, что в квартире оставил женщину, которую не хотел больше видеть.

— Так о чём это я говорил? Да… о портрете нашей матери. Так вот, я думаю, что мы оставили его в Льюисвилле, в Техасе, когда уезжали оттуда несколько лет назад.

— Не знаю, Твен, мне кажется, мы его брали с собой. Я помню, как положил рисунок в прикроватную тумбочку. А потом… не помню…

— Подожди, Марк, надо хорошенько подумать. Это, чёрт побери, важно! — Твен начал судорожно ходить по комнате, вцепившись себе в волосы.

— Успокойся, Твен, успокойся, прошу тебя, это же просто рисунок.

— Ты дурак? Это не рисунок, а портрет нашей матери, понимаешь ты это или нет? Фотографий её у нас нет, свидетелей, кто знал её, у нас нет. Где она — мы не знаем! Жива ли она — мы не знаем! Нашего отца убили в день нашего рождения, и кто убийца — мы не знаем! А ты просишь меня успокоиться?!

 —Твен, братец, тише, тише… Откуда столько мыслей и как давно ты с ними живёшь?

— Достаточно! — Твен сел на диван и посмотрел на потолок. — Я начал размышлять об этом, когда лежал в больнице. Когда мне становилось легче и я не помышлял о самоубийстве, я думал обо всём. О нашем тяжёлом детстве, о матери, об убитом отце. И не понимал одного: почему до сих пор мы не знаем ответов на эти вопросы? Почему, Марк?

— Ну не знаю, я как-то не задавался этим вопросом. А чего тут разгадывать? Отец умер или его убили за что-то, может, в пьяной драке, я не знаю. Мать нас бросила, потому что решила, что не сможет одна воспитывать детей без мужа.