Казанский университет
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:
Поднимется мститель суровый,И будет он нас посильней.Из революционной песни«Дворник,что за крик на улице?Снова, что ли, их пороть?»«Да суббота…Русь разгуливается…Пьянство,ваше сковородь».Люди,синие от стужи,обнимают фонари.Сорок градусов снаружи,сорок градусов внутри.Кто Россию травит?Кто Россией правит?Барыня стекляннаяводка окаянная.Мчат по пьяным рысаки.Боже,что творится!Нынче водка на Русикак императрица.И сургучный венецна головке царственной,а соленый огурецскипетр государственный.Твои очи,Русь,поблекли,а в ослаблых пальцахдрожь.Вниз по матушке по водкедалеко не уплывешь.Если все в глазах двоится,ты вдвойне бессильна,Русь.Пьяный спьяну не боится,а с похмелья пьяныйтрус.Эй, мужик,ты снова к рюмке?Но когда дрожливы руки,не удержишь в них кола,не рванешь в колокола.Али было мало порки,али та наука зря?Ты в царевой монополькене опасен для царя.Выпьешьцарь и попродимы,хоть целуйся с ними всласть.Ты и властькак побратимы:водку пьешь и тыи власть.И по городу Казани,мужичье валя врастяг,мчат осанистые санив раззолоченных кистях.«Шваль посконная с жидами,прочь с пути,сигайте в ров!»Едет пьяный шеф жандармовс Азойдочерью шатров.И полковнику Гангардтуна служебную кокарду,раззвенясь во все сережки,нацепляет Азочкаеще теплую от ножкирозочку-подвязочку.А в номерах Щетинкинатакая катавасия!Шампанское шутихамипалит по потолкам.Плевать, что за оказиягуляй Расея-Азия,а малость безобразиякак соусок пикан.Купцы в такой подпитости,что все готовы вытрясти.Деньга досталась хитростью,а тратить — разве труд?Тащи пупки куриныеи пироги с калиною,а угости кониноюони не разберут.Первогильдейно крякая,набрюшной цепью брякая,купчина раскорякоюедва подполз к стене.Орет от пьянства лютого,от живота раздутого:«Желаю выйти тутова!Рубите дверь по мне»Безгильдейная Расеяносом ткнулась в снег, косея,закаляется.Как подменная свобода,шлюха грязная — субботазаголяется!А в портерной у Лысого,где птичье молоко,буфетчик, словно лисонька,вовсю вострит ушко.Вас наблюдая, мальчики,«папашей» наречен,к доносцу матерьяльчикивылавливает он.Субботадень хреновый,на пьяных урожай,а если маткрамола,всю Русь тогда сажай.Но ухо у буфетчикаторчком,торчком,торчкомтуда, где брат повешенногосидит еще молчком.Еще он отрок отрокомс вихрастой головой,но всем угрюмым обликомвзрослей, чем возраст свой.И пусть галдят отчаянно,стаканами звеня,крамольное молчаниеслышней, чем трепотня.Хмельной белоподкладочниксо шкаликом подлез:«Эй, мальчик из порядочных,рванем-ка за прогресс!»Буфетчик,все на ус крути!Молчит.Сейчас расколется.В глазах мальчишечьих кругикровавые расходятся.И, корчась, будто на колу,поднявшись угловато,он шепчет всем и никому:«Я отомщу за брата!»Нет, не лощеному хлыщу,а в дальнее куда-то:«Я отомщу,я отомщу,я отомщу за брата!»Учел, буфетчик,записал?Теперь жандарма свистни.Всегда доносит гений самна собственные мысли.Еще он юн и хрупковат,и за него так страшно.Еще его понятье «брат»сегодня просто «Саша».Но высшей родственности больпронзит неукоснимо:ведь человеку братлюбой,неправдою казнимый.И брат — любой,чей слышен стонв полях и на заводе,и брат — любой,кто угнетен,но тянется к свободе.И признак Страшного судавсем палачам расплата,и революция всегдапо сути — месть за брата.

12. ТАТАРСКАЯ ПЕСНЯ

Когда народы, распри позабыв…

А. Пушкин

Если с кем-либо придется говорить, то не думай, какую религию он исповедует, а обрати внимание на его ум.

Каюм Насыри
Даже дворничиха Парашкаармянину кричит:«Эй, армяшка!»Даже драная шлюха визжитна седого еврея:«Жид!»Даже вшивенький мужичишкана поляка бурчит:«Полячишка!»Даже пьяница,падая в грязь,на татарина:«Эй ты, князь!»Бедняков,доведенных до скотства,научают и властьи кабакчувству собственного превосходства:«Я босяк,ну а все же русак!»А Володя вспоминает Кокушкино,бич с прилипнувшими колючками,колокольчиков колыхание,пастуха-татарчонка Бахавия.И, картофелину печенуюиз ладони в ладонь перекидывая,запевал Бахавийпечальнуюсвою песнюпод рокот ракитовый:«Сары, сары сап-сары!Сары чечек, саплары!Сагынырсын, саргаирсын,кильсе сугыш, чеклары.Вы желты, желты, желтыне от горя ли, цветы?Помертвеешь, пожелтеешьот войны, от маеты».И в костерике ветви похрустывают,и так больноот родственной боли.До чего эта песня русскаяпотому что татарская,что ли?А империя,мать уродов,воплотившись в двуглавом орле,стала страшной тюрьмой народов,да и русского в том числе.Но с хвостами и русские черты,и татарский шайтанс хвостом…Минарет над казанской мечетьюподнят старческим бледным перстом.Здесь укрытое от государствагосударство печалей и ран,и морщины на лицах татарскихэто русским понятный коран.И в мечеть забредает Володя,где на каменных пыльных полахперешептываются лохмотьяпозабытых тобою,аллах.А во храме Христа недалече,на пол капая сотнями слез,перешептываются свечипозабытых тобою,Христос.Разобщенно качаются тени,к небу общему руки воздев.Враг единый у всехугнетенье,только разные боги у всех.Рай еврейский пророчит ребе,поп сулит православнейший рай,но, не веря в спасенье на небе,скажет с горькой усмешкой Тукай:«Святую правду, веру, честьне выше золота все чтут,оно сильнее, чем Коран,Евангелие и Талмуд».Но что вас сблизит,божьи детитатарин,русский,иудей?Неужто деньги,только деньгиесть вера общая людей?А ты, мулла,бубнишь убогоиз складок жира своего,что нету бога,кроме бога,и Магометпророк его?!Но нет, спасеньене иконы,не воззыванья к небесам,Не Магомет, не Иегова,а человек спасется сам.И станет общей чья-то вера,и скажет кто-нибудь в свой срок:«Нет бога, кроме человека,и человексебе пророк».И пусть над столькими богамизвучит,людей боготворя,такая чистая,Бахавий,простая песенка твоя:«Сары, сары сап-сары!Сары чечек, саплары!Сагынырсын, саргаирсын,кильсе сугыш, чеклары».

13. ФЕДОСЕЕВ

Сегодня во время гулянья я нашел перо вальдшнепа. Вероятно, бедняжка прельстился березами и, напуганный светом, ударился в белую стену. Посылаю Вам это перышко…

Н. Е. Федосеев — Сергиевскому
По-над тюрьмой Владимирскойзапах весны и пороха.Падает в руки льдиночкойвальдшнепа белое перышко.Маленький да удаленький,из-за обмана зренияон, словно ангел, ударилсягрудью о стену тюремную.Нету сильней агитации,нету сильней нелегальщины,если на тюрьмы кидаютсясамоубийцами вальдшнепы.Хорканье в небе истошное…Что вы задумались, узники,в самоубийцах восторженныхсами собою узнаны?Кровьюземляобрызганапосле полета вашего.Тяга к свободе убийственна,будто бы тяга вальдшнепов.Над молодой повиликою,мятою и сурепкоюхлещет вас дробь,перелитаяиз тридцати сребреников.Но, улетев от охотника,что вы бросаетесь на стену?Сколько вас дробью ухлопано,сколько о стены разгваздано!И над весенними рекамив мире, еще не оттаявшем,хорканье вальдшнеповреквиемсобственным крыльям отчаянным.Но, как письмо от подпольщика,переданное с воли,вальдшнепа белое перышкоу Федосеева Коли.Жесткие руки империивзяли семнадцатилетнего,Коля,тебя не первого,Коля,тебя не последнего.В путь, никому не завидуя,снежные тракты утаптывай!Совести русской планидоюстала планида этапная.Крылья о стены каменныебьются, не сдавшись на милость.Лучше крылатость в камере,чем на свободе бескрылость.Наши марксисты первые,в тюрьмы спокойно идущие,вальдшнепов белыми перьямиписьма писалив грядущее.Были они еще мальчикидажев мужской суровости.Были в одном догматикине предавалисовести.Что же случилось, Коля,если в себя ты выстрелил,навзничь упав на корнивсеукрывающих лиственниц?Губы ответить стараются,а на лице — ни кровиночки,и муравей взбираетсяк солнцу по алой тропиночке.Тюрьмы, этапы выдюжилс детской улыбкой Мышкина.Лишь одного не выдержалподлости единомышленника.Спишь с восковыми веками.Ты застрелился,сломался,первый марксист,оклеветанный,братом своим во Марксе.Лиственницы разлапые,что вы шумите невесело?Вальдшнепы, стены разламывая,станут еще буревестниками!Ну а пока чтовалитсяснег надо тобой, империя,словно разбившихся вальдшнеповтусклые,мертвые перья.

14. ПЕШКОВ

Когда говорили о народе, я с изумлением и недоверием в себе чувствовал, что на эту тему не могу думать так, как думают эти люди. Для них народ являлся воплощением мудрости, духовной красоты и добросердечия, существом почти богоподобным и единосущным, вместилищем начал всего прекраснодушного, справедливого, величественного. Я не знал такого народа. Я видел плотников, грузчиков, каменщиков, знал Якова, Осипа, Григория, а тут говорили именно о единосущном народе и ставили себя куда-то ниже его, в зависимости от его воли.

М. Горький «Мои университеты»
По Казани купецкой, кабацкой,азиатской, такой и сякой,конокрадской, законокрадской,полицейской и шулерской.По Казани крамольной, подпольной,где гектографы и бунтари,по рабочей и подневольной,ну а все-таки вольной внутримимо щелкания орешков,мимо звонких пролеток господАлексей по фамилии Пешковхлеб в корзине студентам несет.Он идет по Проломной, Горшечной,и, не зная о том ничего,каждый встречный и поперечныйзаграбастан глазами его.Это горьковские истокисобирательство лиц и судеб.Пахнут хлебом горячим листовкии листовками свежими хлеб.Пахнет утро поющим рубанком,и рассвет у дверей кабакапарусит золотою рубахойотплясавшего Цыганка.С детства в люди, как в нелюди, отдан,Пешков знает, как знает суму:в умилении перед народоместь частица презренья к нему.И он видит народ не всеправыммудрым богом с поднятым перстом,а шальным Цыганком кучерявым,надорвавшимся под крестом.Но в аду мыловарен, красилени в цехах под гуденье станковпролетарское племя Россиизарождается из Цыганков.И с ухваткою мастеровогопримет Пешков тот крест на себя,и он в люди отдаст свое слово,на дорогу его осеня:«Отдаю тебя, слово, в люди,словно душу и плоть мою.Отдаю тебя, слово, вьюге,в руки белые отдаю.Я ли, слово, тебя не холили у сердца не грел своего?Но выталкиваю на холод,чтобы ты не боялось его.Там, за дверью моею, — злоба,там и слава, как западня,но ты выросло, мое слово,и уже проживешь без меня.Ты не будь перед барами в страхе,уступать этим харям грешно,и во прахе или на плахеты веди себя хорошо!Околоточным не поддайсяи с лакеями не кумись.В морду вмажут — а не продайся,медом смажут — а не купись!И, как нового гражданина,не суля несмышленышу рай,воспитай, мое слово, сынаи опять его в люди отдай!»

15. ШПИК

Если царь был первый сыщик в государстве, то каждый желавший сделать карьеру становился сыщиком, — и канцелярии Российских университетов фактически превратились в отделения жандармских управлений.

Из воспоминаний профессора Н. Н. Фирсова
Пока крамольничали лодыриэх, на язык бы им типун!топтал у окон снег до одуриЕго Величества топтун.С глазами песьими, скулежными,с продрогшим в варежке свистком,в казенных чесанках с галошами,он сам крамольничал тайком.И, с бульбой носа помидорного,припоминал, страдая, стражвальяж Матрены Дормидонтовны,не умещавшийся в трельяж.Припоминал стерлядку жирнуюи самовитого сига,и политическою жертвоюохранник чувствовал себя.Ну а зубровочка, рябиновка,ну а груздочки — каково!И клял правительство родимоеличарда преданный его.Он рассуждал, соплю прикусывая,как будто свисший сталактит:«Пусть лучше будет революция,но лишь бы не радикулит».И сыпанул бы рысью с искрами,когда б не схвачен был уздой,шпик — самовластия российскоготак неустойчивый устой.Но с орденами, словно с цацками,за ним самим следить должны,топтали Русь министры царскиев хорьковых шубах топтуны.И величаво, как приличествует,в почтенном облаке сединтоптал страну Его Величествотоптун под номером один.Они следили за смутьянами,давя зеленые ростки,и за Володею Ульяновым,как за врагом всея Руси.О вы, топтавшие отечество!Вас нет, а он сегодня всталв тужурке бронзовой студенческой,«смутьян», взойдя на пьедестал.Так, предвкушая с маком бубличкии то селянку, то блины,места для памятников будущеговытаптывали топтуны.

16. СХОДКА

Собрало нас сюда не что иное, как сознание невозможности всех условий, в которые поставлена русская жизнь вообще и студенческая в частности…

Из петиции казанских студентов4 декабря 1887 года
В Москве или Казани,нафабривши усы,преподают казакиисторию Руси.Студентов кони давят,и, сжата в пятерне,нагайка смачно ставитотметки на спине.И что призыв к прогрессу,и что наивный бунт,когда в нагайке весу,пожалуй, целый фунт.Нагаечка, нагайка,казаческая честь.В России власть — хозяйка,пока нагайка есть.И против нагаек,штыков,государственной страшной махинищистуденты,мальчишечки.Но если боится чего-тотакая махина,то, значит, лишь сверху тверда,а внутри — как мякина.От страхав ручищах лабазников ломы и гири.От страха — цензура,от страха — остроги Сибири.Боятся суков,на которых сидят,своих же шпикови своих же солдат.И Зимний дворецкак штыками утыканный торт,где морды сидятза оградой из морд.Гитара поет,притишая струну,в студенческой тесной каморке:«О, если б все морды сложились в однуи дать бы по морде той морде!»И кто-то кричит в молодом озорстве,заусенцы кусая:«Пощечину славно влепили в Москве,а что мы, безруки в Казани?!»На сходку!Еще не загинул народ,пока среди рабства и скотствав нем дочь новгородского веча живетстуденчества русского сходка!«Хотят кнутовище нагайкизасунуть нам в глотку?»«На сходку! На сходку!»«Россию навек уподобить хотят околотку?»«На сходку! На сходку!»«Политзаключенных по тюрьмам вгоняют в чахотку?»«На сходку! На сходку!»«Забрали и право и власть,а народу оставили водку?»«На сходку!На сходку!»И юная лава,кипящая неудержимо,и слева и справалетит на Помпею режима.И гневно,упрямов котле мятежа,в клокотаньеВолодя Ульяновсо вскинутыми кулаками.И в актовом зале,как будто бы в зале Конвента,за выкриком выкриквзлетают несметно,кометно.«Клянитесь спасти наш народ,историческим рабством клейменный!»«Клянемся!Клянемся!»«Клянитесь,что в этой борьбе не допустит никто вероломства!»«Клянемся!Клянемся!»Инспектор Потапов,примите награду почетнуюпощечину!И выстрел «Авроры»над питерскими проспектами,как эхо пощечины,влепленной в морду инспектору!Студенчество мира,лети по-казански вулканнона морды и мифысо вскинутыми кулаками!Уже не нагайкудубинку суют полицейские в глотку,но ты продолжаешьказанскую вечную сходку.И юно и яро,отчаянно спрыгнувший с полки,Володя Ульяновбушует в Мадриде и Беркли.В ответ на несущие смертьсамолеты, эсминцы, подлодки:от сходки студентовдо всечеловеческой сходки!Все морды планетысложились в глобальную сальную морду.К черту!Тряситесь от страха,все морды планеты.Вы душите правду,но вам вопрекитот юношавечно семнадцатилетний,поднявший тогдаи на вас кулаки!

17. ПЕРВЫЙ АРЕСТ

Для спасения благомыслящих не щадите негодяев.

Телеграмма министра просвещения И. Д. Делянова в Казань после студенческой сходки
Как георгиевскому кавалерусамый памятныйпервый крест,так и революционерусамый памятныйпервый арест.Арестованныйэто званье.Круг почетатюремный круг.Арестованным бытьпризнаньегосударством твоих заслуг.Где один человек настоящийне под слежкойну хоть бы один?!В подозрительных не состоящийподозрителенкак гражданин.В государстве рабов и хозяевподнят лозунг незримый на щит:«Для спасения негодяевблагомыслящих не щадить».Косит глазом конь булатныйи копытами частит.Арестованный Ульяновне особенно грустит.Почему должно быть грустно,если рот хотят зажать?Пусть грустят в России трусы,кого не за что сажать.Рот пророческий, зажатыйполицейским кулакомсамый слышимый глашатайна России испокон.Страшно, брат, забыть о чести,душу вывалять в дерьме,а в тюрьме не страшно, еслицвет отечества в тюрьме.В дни духовно крепостные,в дни, когда просветов нет,тюрьмы — совести Россииглавный университет.И спасибочко, доносчик,что властям, подлец, донес,и спасибочко, извозчик,что в тюрьму, отец, довез.Вот уже ее ворота.Конь куражится, взыграв.Улыбается Володя.Арестован — значит, прав.Благодушный рыхлый приставс ним на «вы», а не на «ты».У него сегодня приступбескорыстной доброты.Мальчик мягкий, симпатичный,чем-то схож с его детьми.Сразу видно — из приличной,из начитанной семьи.Замечает пристав здраво:«Тюрем — много, жизнь — одна.Что бунтуете вы, право?Перед вами же стена».Но улыбка озорнаяу Володи:«Да, стена,только, знаете, — гнилая.Ткни — развалится она».Обмирает пристав, ежась:«Это слышу я стрезва?Неужели есть возможность,что она того… разва…»Для него непредставимо,что развалится режим,как давным-давно для Рима,что падет прогнивший Рим;как сегодня на Гаитидля тонтонов Дювалье,и в Мадриде на корриде,и на греческой земле.Топтуны недальнозорки.Заглянуть боясь вперед,верят глупые подпорки,что стена не упадет.А смеющийся Ульяновловит варежкою снег,и летит буланый, прянув,прямо в следующий век.Там о смерти Че Гевары,как ацтеки о богах,мексиканские гитарыплачут, струны оборвав.Но за ржавою решеткойнацарапано гвоздемпо-Володиному четко:«Мы пойдем другим путем».Может, слышно в Парагвае:«Перед вами же стена…»,а в ответ звучит: «Гнилая…Ткни — развалится она».И в отчаянном полетекарусельного коняпродолжается, Володя,вечно молодость твоя.Бедный пристав — дело скверно.Не потей — напрасный труд.Что ломает стены? Верав то, что стены упадут!