— Я не говорила, что обязательно произнесу речь, — отвечаю я, встаю и начинаю собирать тарелки. — Я говорила, что немного подготовилась.

— Еще рано убирать, Ида, — замечает мама.

Я ЕЕ УМНИЦА, я умница, когда вываливаю остатки еды в мусор, умница, когда мою чашки под краном и обжигаюсь горячей водой. Я вернулась домой, размахивая своими оценками: мама, мама, посмотри туда, посмотри сюда, — меня пот прошибает, когда я думаю об этом, я набираю в таз воды и мою посуду, я играла в гандбол и занималась балетом, совершала пробежки в дни, когда не было тренировок, а на уроках громко рассуждала о политике, ЕС и несправедливости в отношении женщин, а мальчишки стонали и говорили: «Да заткнись ты уже, чертова Ида», поэтому меня попросили произнести речь на церемонии окончания девятого класса гимназии перед всеми родителями, одноклассниками, ребятами из параллельных классов, учителями и директором. Я готовилась несколько недель, я сидела по ночам и писала речь, репетировала ее перед зеркалом, я трепетала, глядя себе в глаза, взрослая Ида. Я должна была сказать, что перед нами молодость, и наступило время, когда нам предстоит жить и набираться собственного опыта, но важно иметь возможность совершать свои ошибки, потому что все должны совершать свои ошибки, именно на них мы учимся, это я где-то прочитала, и слова показались мне красивыми, я даже отыскала цитату: Try again. Fail again. Fail better [3] . Какой же я была умной. Я представляла, как последняя фраза «не получится гораздо лучше» повиснет в воздухе, а все матери, отцы, учителя, одноклассники, ученики из параллельных классов задумаются, что бы это могло значить: не получится гораздо лучше, и насколько же умна и необычна эта пятнадцатилетняя девочка, которой пришло в голову сказать такое, и я представляла, как кто-нибудь из одноклассников встанет и начнет аплодировать мне, и вся гимназия последует его примеру, а я буду скромно стоять на сцене и радоваться, несколько раз поклонюсь, приложив руку к сердцу, а где-то посреди зала мама с Мартой будут хлопать в ладоши изо всех сил, и мама прослезится.

Накануне окончания моего девятого класса у Марты заболел живот. Я стояла в коридоре нашей квартиры в нарядных туфлях, накрашенная, в выглаженном платье без единой морщинки или складочки, а Марта валялась в кровати, стонала и вертелась, она все лежала и лежала, а я думала: не сейчас, не сейчас, не сейчас, только не сейчас, Марта, я тебе не разрешаю, не сейчас.

— Ты сможешь поехать? — спросила мама.

— Нет, — ответила Марта, свернулась клубочком и сказала в подушку: — Я не могу.

Мама села на кровать, погладила Марту и беспомощно взглянула на меня. Я не могла смотреть на нее, мне хотелось пнуть дверной косяк, я всегда это знала, вот так все и случится: взъерошенная глупая Марта с покатыми плечами и волосами, свисающими на лицо, с вечным щенячьим жирком на боках, та, что дружит с самыми глупыми, — она все испортит.

— Я отвезу тебя и вернусь домой, — сказала мама. — Ты ведь справишься сама?

— Конечно, — ответила я.

В гимназии я одиноко сидела рядом с Тиной и ее семьей, среди других семей, и, когда назвали мое имя, я встала, вышла на сцену и произнесла свою речь, я уже не нервничала, но все равно запиналась, а микрофон пищал, а когда я дошла до цитаты, то неправильно прочитала ее, я сказала только «если не получится, пусть не получится лучше», а потом сказала спасибо, и никто ничего не понял. Меня наградили обычными расслабленными аплодисментами. Аплодисменты закончились даже раньше, чем я села на свое место, несмотря на то что учителя улыбались мне, когда я спускалась со сцены, а один мальчик из параллельного класса показал мне большой палец, раньше я никогда не обращала на этого парня внимания, но потом думала о нем все лето, пока не начала учиться в старших классах, а ведь у него была девушка, — все из-за поднятого вверх пальца, я всегда влюблялась в тех, кто восторгался мной.

После завершения церемонии мама приехала, чтобы забрать меня. Мне хотелось еще немного побыть среди родителей и учителей, чтобы меня похвалили за речь, а мама услышала бы это, хотела, чтобы мой классный руководитель рассказал маме обо всех моих высших баллах. Вокруг нас все кипело, стулья скрипели по полу зала гимназии, на котором были почти не различимы круги и линии, потому что в зале собралось так много родителей, учителей и учеников, столы были накрыты голубыми бумажными скатертями с пятнами от кофе и крошками от шоколадных тортов.

Мама надвинула очки на нос, она тоже казалась растерянной, волосы она так и не уложила и даже не нарядилась.

— Хорошо бы нам поехать домой, — произнесла она. — Думаю, Марту не стоит оставлять одну.

Я посмотрела на нее, мне хотелось сказать ей, что вряд ли Марте настолько плохо, что она все выдумала, чтобы испортить мой день, но я знала, как мама отреагирует, поэтому по-быстрому обняла одноклассниц и распрощалась с ними. Я не нашла мальчика, который показал большой палец, спустилась вслед за мамой по лестнице, покинула здание гимназии, прошла на парковку, помню, на мне были туфли на высоких каблуках и платье — короткое, но не слишком, я внимательно относилась к таким вещам, я уселась на переднее сиденье и захлопнула дверцу. Стоял светлый июньский вечер, я окончила школу, полностью окончила первую ступень школы, все было возможно, а дверцы захлопнулись и заперли нас вдвоем внутри машины.

Я перемываю все тарелки, какая же я, блин, невероятная умница, и полощу их под такой горячей водой, что они почти сразу же высыхают, а потом принимаюсь за стаканы. Этими стаканами я пользовалась с детства, они стоят в высоком шкафу на кухне. Я вытираю их и убираю на место, а потом вынимаю обратно две штуки и прячу под футболку, чувствуя себя при этом ребенком, будто кто-то наблюдает за мной, я чуть не смеюсь, я быстро и тихо иду в свою комнату и засовываю стаканы в сумку.

МАРТА СПРАШИВАЕТ МАМУ и Стейна, не хотят ли они покататься на лодке. Ей даже не удается толком скрыть, что она мечтает удивить маму, мне стыдно, что она ведет себя по-детски, неужели так странно, что она научилась управлять лодкой. Мы с Кристоффером идем на пристань раньше остальных и относим спасательные жилеты, старые ярко-оранжевые для взрослых, маленький блестящий для Олеи, зимой они хранятся в кладовке в подвале, и мне кажется, что я запачкалась мышиным пометом и пылью.

Я подтягиваю канат, забираюсь в лодку и снимаю откидной верх. Кристоффер следует за мной и снимает крепления с другой стороны. Мы аккуратно сворачиваем полотнище и кладем его на причал, какие же мы молодцы, мы оба молодцы, а потом мы сидим на краю причала и машем ногами, как два подростка, и ждем остальных. Кристоффер курит. Мне нравится запах, пахнет другой жизнью, ушедшими временами. Он не смог бросить до конца, но утверждает, что это лето будет последним, а Марта говорит, что, пока он пьет меньше, чем раньше, ее все устраивает.

— Как ты считаешь, может, мне тоже сделать такую?.. — Я указываю на одну из его татуировок.

— Вот такую огромную жуткую племенную татуху из девяностых? — говорит он, рассматривая свои предплечья. — Да, думаю, тебе очень пойдет. Я-то двадцать лет жалею, что их сделал.

— Каждая девушка в определенное время должна поносить татуировку на копчике, — отвечаю я.

Кристоффер смеется, достает коробочку с жевательным табаком и кладет порцию в рот, я подбираю лодочным багром конец веревки, упавший в воду.